protosip.ru
Меню
» » Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П

Найди партнёра для секса в своем городе!

Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П

Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П
Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П
Лучшее
От: Bralabar
Категория: Брюнетки
Добавлено: 22.02.2019
Просмотров: 8830
Поделиться:

Ххх Картинки Порно Китаянки

Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П

Сосут Член Сисястые Малышки

Порно Видео Азиатки Веб

Японки Эро Сайт

Девица в Ньютоне — приземистая, довольно толстая блондинка, работавшая в банке, строгая и сдержанная днем, — становилась настоящей шлюхой, если речь шла о полицейских. Она уже немало выпила и почти ничего не соображала, когда кто-то из коллег втолкнул к ней в спальню Майло. Она потянулась к нему, и он заметил перепачканную помадой щеку. Он пробормотал что-то, извиняясь, и поспешно выскочил из комнаты. Почему, черт подери, он сейчас об этом вспомнил?

Тошнота вернулась, Майло сжимал и разжимал кулаки. Но ведь все равно мы говорим о человеке, у которого не все в порядке с головой, верно?

Нормальный такого не сотворит. Не говоря больше ни слова, он повернулся к Майло спиной и, размахивая фотоаппаратом, пошел прочь. Швинн остановился около машины медэксперта, оставив Майло наедине с его дурацкими рисунками и мыслями. Сплетни о сексуальных пристрастиях Майло наверняка добрались уже и сюда. Может, именно поэтому Швинн ведет себя так агрессивно? Майло снова сжал кулаки. Он начал было думать, что все в порядке, ведь первые семь убийств не произвели на него такого уж сильного впечатления, он поверил, что приживется в отделе убийств и сможет не принимать происходящее близко к сердцу.

Теперь же, проклиная весь мир, Майло подошел к девушке. Даже ближе, чем Швинн. Он смотрел на нее, видел все ее раны, чувствовал запах — погрузился в ужас случившегося и приказал себе: Кто ты такой, чтобы жаловаться? Но тут его ослепила вспышка ярости, окатила с ног до головы, и неожиданно он почувствовал себя сильным, жестоким, умным, несущим отмщение. Он должен понять, что произошло. Майло ощутил запах смерти девушки.

И ему вдруг отчаянно захотелось проникнуть в ад, в котором она умирала. Никакой враждебности, никаких замечаний с подтекстом, и Майло решил, что неправильно понял слова Швинна.

Видно, он постепенно становится параноиком, а его напарник всего лишь просто болтает и ничего особенного не имеет в виду. Просто он так устроен. Майло выполнил распоряжение и выехал на шоссе той же дорогой, что и убийца.

Швинн потянулся, зевнул, шмыгнул носом и, вытащив бутылочку с лекарством, сделал большой глоток. Затем выключил приемник, закрыл глаза и принялся теребить уголки губ. Майло понял, что теперь он будет молчать долго. Он и правда молчал до тех пор, пока они не вернулись в город, проехали по Темпл, мимо Музыкального центра, окруженного пустыми участками земли.

Масса свободного пространства, где богачи собираются выстроить новые храмы культуры. При этом они будут говорить о возрождении города — как будто кто-нибудь поверит в их глупые рассуждения о необходимости привести в порядок центр города, как будто он не представляет собой чудовище из стекла и бетона, в утробе которого удобно устроились государственные учреждения, где днем трудятся бюрократы, с нетерпением ожидающие окончания рабочего дня и возможности убраться подальше отсюда, где ночью царят мрак и холод.

У нее прекрасные, ухоженные ногти, ровные зубы. Если она и стала уличной шлюхой, то совсем недавно. Кто-нибудь наверняка будет ее искать.

Позвони туда завтра утром, потому что тамошние ребятишки по ночам работать не любят. Заставить их оторвать задницу от стула в такой час почти невозможно. У нас тут не гонка с препятствиями, приятель.

Если преступник убрался из города, нам его уже не догнать. А если нет, несколько часов погоды не сделают. Остановись… да остановись же, приятель! Вот там, да, именно около автобусной остановки, где скамейка. Скамейка стояла в нескольких ярдах на северной стороне Темпл. Майло ехал по левой полосе, и ему пришлось сделать резкий разворот, чтобы не проскочить мимо. Он остановился около тротуара и осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, почему Швинн вдруг передумал.

Темный, пустой квартал, вокруг никого — нет, кто-то там был. Из тени появился человек, который очень быстро шел в западном направлении. Он быстро выбрался из машины и оказался прямо перед женщиной, чьи каблуки звонко цокали по асфальту. В свете уличного фонаря Майло рассмотрел, что она достаточно высокая, черная, с большой грудью, лет сорока.

На ней была коротенькая кожаная юбочка голубого цвета и такой же небесно-голубой топик. Копна крашенных хной волос. Швинн, который стоял перед ней, слегка расставив ноги и улыбаясь, казался еще более тощим, чем обычно. Они о чем-то пошептались — Майло не смог разобрать ни слова, — а потом оба забрались на заднее сиденье машины.

Тоня, познакомься с моим новым напарником, Майло. У него степень магистра. На Аламеду, туда, где заводы. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел, что Швинн откинулся на спинку сиденья. На лице довольная улыбка. И ритмичные движения копны рыжих волос. Швинн велел Майло высадить Тоню на Восьмой улице неподалеку от Уитмер, в квартале от ресторана, где подавали мясные блюда. Если возникнут проблемы, дай мне знать. Задняя дверца открылась, и Тоня выбралась наружу.

В машине пахло сексом, но, когда дверь открылась, внутрь проник холодный, пропитанный горечью бензина воздух улицы. Там много чего случается, но про такое я не слышала. Они поцеловались, скромно, в щечку, и каблучки Тони зацокали в сторону ресторана, а Швинн вернулся на переднее сиденье. Получи она возможности свободной белой женщины, многого добилась бы в жизни. Что же такое происходит?

Он вошел в участок, поднялся по лестнице и поспешно направился к старому металлическому столу, который поставили для него в самом углу комнаты, где сидели детективы отдела убийств.

Следующие три часа Майло потратил на безрезультатные переговоры с бюро по розыску пропавших людей всех участков города, затем расширил зону поисков и позвонил в несколько подразделений муниципальной полиции и полицейские участки соседних городков. В каждом участке имелась своя система сбора и хранения информации, разумеется, они не были связаны между собой, и каждую папку приходилось открывать вручную. Помогать ему не рвались, и даже когда Майло подчеркивал, что им необходимо найти преступника, что убийство совершено с особой жестокостью, толку было немного.

Наконец на другом конце провода среди проклятий прозвучало нечто вразумительное: Полиция боялась, что газеты снова на них набросятся. К трем часам утра Майло удалось получить семь имен белых девушек, которые примерно подходили по возрасту. Извините, миссис Джонс, ваша дочь Эми так и не объявилась?

У нас она по-прежнему значится среди пропавших, и мы хотим знать, не ее ли изуродованный труп сейчас лежит в морге. Майло решил, что разумнее всего сначала позвонить, а потом встретиться и поговорить с родственниками. Завтра, в нормальное время. Если, конечно, у Швинна не появилось каких-нибудь других идей. И повода поучить его жизни. Майло переписал все, что ему удалось обнаружить, в отчет, заполнил необходимые бланки, перерисовал положение тела девушки и суммировал свои звонки в бюро розыска.

Затем подошел к шкафу, где хранились папки с делами, открыл верхний ящик и вытащил несколько голубых папок, сваленных там в кучу. Их использовали по несколько раз. Когда дело закрывали, бумаги вынимали, скрепляли, убирали в картонные скоросшиватели и отправляли в Паркеровский центр, в отдел улик.

Голубая папка с потрепанными краями и коричневым пятном на обложке, по форме отдаленно напоминавшим увядшую розу — следы завтрака какого-то детектива, — явно видала лучшие времена. Майло приклеил на обложку наклейку. А потом сидел и думал о зверски убитой девушке и о том, как ее зовут. И не мог заставить себя написать: Он решил, что завтра первым делом проверит те семь девушек, вдруг ему повезет, и он узнает имя жертвы.

Всю ночь Майло снились кошмары, и в 6. Больше в комнате никого не было, и его это вполне устраивало. Он даже с удовольствием включил кофеварку. Первой в нем значилась Сара Джейн Козлетт, белая, восемнадцать лет, пять футов шесть дюймов, фунт , в последний раз видели в Голливуде, когда она покупала, гамбургер в кафе на углу Голливуд и Селма.

К 9 утра он закончил. Три из семи девушек вернулись домой, две другие вовсе не пропадали, просто являлись участницами драмы под названием развод и сбежали к тому из родителей, который не получил права опеки.

В конце концов у Майло осталось две пары обеспокоенных родителей: Они ужасно волновались, но Майло не стал говорить им ничего определенного, лишь приготовился к личной беседе. Майло нацарапал записку, оставил на его рабочем столе и ушел.

К часу дня он оказался на том самом месте, с которого стартовал. Взглянув на одну из последних фотографий Мисти Эстес, Майло увидел толстую девушку с короткими вьющимися волосами. В бюро, где ему сообщили ее имя, перепутали вес: Прошу простить, но мы не нашли вашу дочь. Майло ушел, оставив плачущую мать и перепуганного отца на пороге домика, который они явно смогли купить благодаря закону о льготах демобилизованным. Джессика Джейкобс была немного похожа на жертву на Бодри, однако у нее оказались светло-голубые глаза, а у жертвы были карие.

Еще одна ошибка служащих бюро розыска — никто из работников уилширского отдела не потрудился поинтересоваться цветом глаз девушки. Майло ушел из дома Джейкобсов, чувствуя себя отвратительно — он весь взмок и отчаянно устал. Он нашел будку с телефоном-автоматом около винного магазина, на углу Третьей и Уилтон, позвал Швинна и сообщил, что ничего не смог узнать. Когда Майло добрался до участка, половина столов была занята сотрудниками, а Швинн раскачивался на задних ножках своего стула.

Он нарядился в великолепный синий костюм, ослепительно белую рубашку и золотистый галстук с золотой булавкой в форме крошечного кулака. Балансируя на задних ножках стула, Швинн жевал бурито размером с новорожденного ребенка. Хуже полицейских нет никого, приятель.

Они ненавидят писанину и всегда все путают. Мы даже разговариваем не слишком грамотно. Майло вдруг стало интересно, какое образование получил сам Швинн. За то время, что они проработали вместе, Швинн избегал разговоров на личные темы. А базы данных бюро розыска — это вообще кошмар, поскольку они знают, что часто работают впустую. В большинстве случаев, когда ребенок возвращается домой, никому не приходит в голову известить об этом их.

Швинн наградил его сердитым взглядом, и Майло спросил:. За два дня до убийства в западном районе устраивали вечеринку.

Мой осведомитель сообщил, что они валом валили со всех сторон, накачались наркотиками и страшно шумели. Моему источнику также известно, что у одного типа дочка ушла повеселиться с друзьями, провела некоторое время на вечеринке, но домой не вернулась. Швинн ухмыльнулся и откусил здоровенный кусок лепешки.

Майло считал, что он лентяй, который с нетерпением ждет пенсии и ненавидит рано вставать, а он, очевидно, работал допоздна, один, и сумел добиться результата. Они напарники только номинально. Но девушка подходит под наше описание: Швинн произнес это с особой интонацией, и Майло представил его рядом с осведомителем — какой-нибудь уличной девкой, которая старательно его обслуживает, а заодно сообщает все, что ей известно.

Проститутки, сутенеры, извращенцы — у Швинна, наверное, целая армия подонков, поставляющих информацию. А у Майло степень магистра…. По крайней мере один раз попала в очень неприятную историю. Голосовала на бульваре Сансет, ее подобрал какой-то подонок, изнасиловал, связал и оставил в темном переулке в центре. Ее нашел какой-то пьяница. Ей повезло, что он не захотел бесплатно развлечься.

Девушка не сообщила о случившемся в полицию, зато рассказала кому-то из своих друзей, но история пошла гулять. Квадратная челюсть Швинна заходила ходуном, и он уставился в потолок.

А вдруг она не стала сообщать в полицию, потому что ей понравилось? Швинн вернул стул в нормальное положение, вытер рот, на сей раз бумажной салфеткой, резко встал и вышел из комнаты, предоставив Майло следовать за ним. На улице, около их машины без опознавательных знаков полицейского управления, он повернулся к Майло и улыбнулся:. Через двадцать минут он еще кое-что рассказал Майло.

Девушку зовут Джейни Инголлс. Второгодница Голливудской средней школы, живет с отцом на третьем этаже дома без лифта, в когда-то приличном, а теперь жалком районе, к северу от бульвара Санта-Моника. Боуи Инголлс — алкоголик, которого вполне может не оказаться дома. Куда катится наше общество? Даже белые стали жить как свиньи. Вскоре они подъехали к уродливому розовому сооружению с маленькими окнами и кусками отвалившейся лепнины. Майло решил, что в доме двенадцать квартир: Он припарковал машину, но Швинн даже не пошевелился, чтобы выйти из нее.

Они просто сидели и молчали под урчание мотора. Майло повернул ключ и прислушался к уличному шуму. Далекий грохот движения по Санта-Монике, птичьи трели, кто-то невидимый включил электрическую газонокосилку. Похоже, улицу никто толком не убирал, и грязь собиралась в сточных канавах. Говорят, какое-то время он был на побегушках у черного букмекера на скачках — не слишком подходящее занятие для белого человека, верно? Играет на скачках, не слишком удачно, почти всегда пьян, за собой не следит, не платит штрафы за нарушение правил дорожного движения.

Два года назад его задержали за хранение краденого, однако обвинение так и не предъявили. В общем, мелочи, ничего крупного. Мать Джейни была стриптизершей и наркоманкой, сбежала с музыкантом-хиппи, когда девчонка еще лежала в пеленках. Умерла от передозировки во Фриско. А ты тем временем столько всего…. А ты вообще ничего полезного не сделал. Думаешь, это такая игра? Что-то вроде получения степени магистра. Сдаешь домашнюю работу, лижешь задницу преподавателю, и тебе дают твою вонючую степень.

Швинн с горечью рассмеялся, отодвинулся от Майло и с такой силой откинулся на спинку сиденья, что Майло вздрогнул. Снимки, сделанные на Бодри. Он разложил их веером на своих костлявых коленях, картинкой вверх, словно гадалка карты. Сделанные с близкого расстояния снимки тела девушки, головы, с которой снят скальп, лица, расставленных ног…. А остальное вполне могут сделать и разные там клерки.

Таким образом, в Гарвард он так и не поехал, а вместо этого поступил на работу в мастерскую одного небольшого концерна по производству насосов, которым владел друг их семьи, и там овладел ремеслом модельщика и механика.

Он также научился работать на станке, одевался и вел себя как истинный работяга. Фред Тейлор никогда не курил и не пил спиртного, отказался даже от чая и кофе. Он никак не мог понять, почему это его друзья по работе, механики, как и он сам, любили кутнуть как следует, напиться в дым и устраивали шумные потасовки по вечерам в субботу.

Первый год своего ученичества в мастерской он работал бесплатно, потом в течение двух лет получал по полтора доллара в неделю, а в последний год — целых два. Штат Пенсильвания богател за счет добычи железной руды и угля. Когда ему исполнилось двадцать два, Фред Тейлор пошел работать на чугунолитейный завод в Мидвейле. Вначале ему там предложили работу клерка, но он вскоре ее возненавидел и пошел вкалывать с лопатой в руках.

Наконец он добился своего, и его поставили к станку. Он был хорошим слесарем-механиком, трудился по десять часов в день, а по вечерам посещал курсы инженеров в Стивенсе.

За шесть лет он от помощника механика дошел до инструментальщика и заведующего кладовой, потом от бригадира до мастера-ремонтника, потом до главного чертежника-конструктора, а потом — от заведующего исследовательским отделом до главного инженера завода в Мидвейле.

Вначале, когда он был механиком, то вел себя так же, как и остальные механики: Боссу нужно отдавать только то, за что он платит, не больше. Теперь он не мог выносить простаивающий станок или бездельничающего работягу. Производство, как моча, ударило ему в голову, и теперь оно действовало на его нервы возбуждающе, лишая сна, получше любого крепкого напитка или бабы в субботнюю ночь. Сам он никогда не сачковал и не позволял этого другим, будь он проклят!

Производство жгло его, словно опасная сыпь на коже. В мастерской он потерял всех своих бывших друзей.

Они презирали его, называя надсмотрщиком и эксплуататором. Он был крепко сбитым мужиком с характером и не любил подолгу разговаривать. Может, тогда я был по годам молод, но могу вам поклясться, я в то время был куда старее, чем даже сейчас, принимая во внимание постоянные треволнения, низость и всеобщее презрение.

Вы и представить себе не можете, какая это ужасная жизнь, когда на любом лице любого работяги написано враждебное к тебе отношение, и вам никак не избавиться от горького чувства, что любой находящийся поблизости от тебя человек — твой потенциальный враг. У него не хватало терпения на объяснения, и ему было абсолютно все равно, с кого содрать шкуру, когда он насаждал свои законы, такие, которые, по его мнению, неразрывно связаны с производственным процессом. Когда приступаешь к проведению эксперимента в любой отрасли, нужно все подвергать сомнению, подвергать сомнению сами основы, на которых зиждется искусство, нужно подвергать сомнению самые простые, самые очевидные, самые универсальные повсеместно принимаемые факты; нужно все доказывать заново,.

Он хвастал, что никогда не заставлял рабочего что-то сделать, если только сам не мог этого сделать своими руками.

Он разработал улучшенную конструкцию парового молота, осуществил стандартизацию инструментов и оборудования, пригласил в свою мастерскую множество студентов колледжей с секундомерами в руках. На стенах появились таблицы, диаграммы норм стандартизации. Существует как верный способ действий, так и неверный; верный означает увеличение производительности, более низкие затраты, более высокую заработную плату, более высокие прибыли — таков американский план.

Он разделил работу мастера, десятника на отдельные функции — появились надсмотрщики за скоростью выполнения операций, бригадиры, хронометристы, специалисты по организации рабочего процесса.

Высококвалифицированные механики ему не нравились, они слишком упрямы и несговорчивы. Ему был нужен покладистый мастер на все руки, который будет выполнять то, что ему велят. Если тот был к тому же первоклассным специалистом, умел выполнять высококлассную работу, то Тейлор и платил ему самую высокую зарплату.

Здесь-то и начались его неприятности с владельцами. Когда ему исполнилось тридцать четыре, он уехал из Мидвейла и в поисках больших денег пустился в опасную авантюру, принял участие в строительстве в штате Мэн завода по производству древесной массы, затеянном несколькими отставными адмиралами и политическими сторонниками Грова Кливленда; паника года все испортила, и его предприятие прогорело, тогда Тейлор изобрел для себя новую должность — инженера-консультанта по менеджменту и стал сколачивать состояние с помощью продуманных и осторожных капиталовложений.

Все слушатели в один голос назвали его сумасшедшим. Именно здесь, в Бетлехеме, он провел свои знаменитые эксперименты по производству чугунных чушек. Он научил одного голландца, по имени Шмидт, выдавать на-гора по сорок семь тонн продукции в день, вместо нормы двенадцать с половиной, и заставил того признать, что он чувствует себя так же хорошо после такой производительной рабочей смены, как и до нее. Он, нужно сказать, чокнулся на лопатах. Для каждой работы, по его мнению, требуется своя, особая лопата такого веса и таких размеров, которые необходимы для выполнения только этой работы; он был также уверен, что для определенной работы нужен человек таких габаритов, которые соответствуют только такой, выполняемой им работе.

Но когда он стал платить своим людям в полном соответствии с достигнутой ими производительности труда, владельцы завода, кучка жадных голландских карликов, подняли дикий шум. После этого случая Фред Тейлор всегда говорил, что не мог позволить себе работать за деньги. Он пристрастился к игре в гольф построив по своим чертежам клубы игры в гольф , разработал методы трансплантации, разведения кавказских пальм, самшита в саду своего дома.

В Боксли, в Джермантауне, он держал дом, открытый для инженеров, заводских менеджеров, промышленников; писал научные работы, читал лекции в колледжах, выступал перед комитетами конгресса, и повсюду проповедовал достоинства научного менеджмента, применяя скользящее правило Барта, призывал к экономии отходов, не терпел праздности и лени, призывал заменить высококвалифицированных механиков простыми мастерами на все руки, которые будут беспрекословно делать то, что им приказывают, как это было в случае со Шмидтом.

Даже скупердяй Шмидт, производитель чугунных чушек, может вложить свои деньги и стать, как и Швоб, владельцем завода, как и другие жадные голландские карлики и развивать свой вкус к музыке Баха, развести на века самшитовые рощи, в своем саду в Бетлехеме, в Джермантауне или Частнат-хилл, и составить свои правила поведения; разработать Американский план.

Развилась пневмония; нянечка слышала, как он заводит часы. Утром, в день его пятьдесят девятого года рождения, когда нянечка в половине пятого вошла к нему в палату, он лежал на койке мертвый, зажав свои часы в руке. Немецкое пристрастие к красной икре опасность для стабильного финансового положения. Джентльмены я вынужден извиниться перед вами за то что прозвучал ложный сигнал и только из-за недопонимания я оказался на сцене когда поднялся занавес поэма которую я прочитал на иностранном языке мне не принадлежит и говорил не я а кто-то другой и это не я в военной форме на фотографии это ужасная достойная сожаления ошибка не та личность послужной список утрачен и джентльмен сидящий на вертящемся стуле с красной гвоздичкой в лацкане это кто-то другой кто бы ни стоял с накладными усами на улице под дождем ему удалось каким-то образом испариться провалиться сквозь землю и никто этого не заметил.

Поезд прибыл в Сент-Пол с трехчасовым опозданием. Чарли надел свою шинель и защелкнул замки чемодана за целый час до прибытия. Он сидел, ерзая на своем месте, то стаскивая, то снова натягивая на руки свои новые перчатки из оленьей кожи. Как ему хотелось, чтобы не все они явились на вокзал его встречать! Может, придет только один Джим.

Может, они не получили его телеграммы. Подошел кондуктор и, смахнув щеткой пыль с его шинели, поднял его чемоданы. Из-за снега и пара локомотива в окне почти ничего не видно. Поезд, замедлив скорость, наконец остановился у широкой, занесенной снегом площадки депо. Машина от новой порции пара под давлением несколько раз чихнула, и поезд, снова дернувшись, плавно поплыл вперед. Чарли даже в перчатках чувствовал, как у него замерзли руки.

Кондуктор, просунув голову в купе, громко закричал: Все семейство его, конечно, стояло на перроне. Старик Фогель и тетушка Гартман с красными физиономиями и длинными носами ни капли не изменились, были такими, как и всегда, а вот Джим и Хедвиг оба располнели, На Хедвиг — норковая шуба, да и по пальто Джима никак не скажешь, что он бедствует.

Джим ловко выхватил из рук Чарли чемоданы, Хедвиг с тетушкой Гартман его расцеловали, а старик Фогель дружески похлопывал по спине. Они говорили все одновременно, забрасывая его разными вопросами. Он поинтересовался, как там мамочка, и Джим сразу нахмурился. Она в больнице, и они сегодня днем непременно ее навестят. И от имени немецко-американского сообщества городов-побратимов должен сказать тебе, что мы по праву тобой гордимся.

Они приготовили роскошный обед. Джим налил ему виски, а старик Фогель все время подливал ему в кружку пива, повторяя: Чарли, раскрасневшись, с удовольствием поглощал тушеного цыпленка с яблоками, запеченными в тесте, накачивался пивом и уже сильно опасался, как бы не лопнуть. О чем им рассказывать, он не имел представления, и когда они задавали ему вопросы, то отделывался смешными шутками.

Днем Чарли с Джимом поехали в больницу, чтобы навестить мать. Сидя за рулем, Джим рассказал ему, что ее недавно прооперировали, удалили опухоль, и все они опасались, как бы она не оказалась злокачественной. Но даже и после такой предварительной подготовки Чарли не мог себе представить, насколько серьезна она больна.

Изможденное, осунувшееся желтое лицо на белой подушке. Наклонившись, он поцеловал ее в тонкие горячие губы. Господь нас всех хранил, Чарли, и мы не должны забывать его доброты. Они — залог здоровья. Из-под одеяла показалась ее худенькая, голубоватая ручка с платочком, зажатым в ладони, и она вытерла им выступившие у нее на глазах слезы.

Все вы, наши парни, оказались гораздо лучше, чем я предполагала… Чарли, по правде говоря, я думала, что ты станешь бродягой, как и твой старик. Сняв очки, она хотела положить их на прикроватный столик. Но они, выпав у нее из рук, со звоном разбились на цементном полу. В дверях появилась медсестра. Покачивая головой, она давала им понять, что, мол, пора уходить. Ей, конечно, гораздо удобнее было бы в отдельной палате, но, нужно признать, они в этих проклятых больницах умеют драть с пациентов втридорога.

Остановившись на крыльце, Чарли сделал глубокий вдох. Он никак не мог отделаться от преследующего его запаха эфира, лекарств, болезни.

Но здесь, на ледяном воздухе, ему сразу стало лучше. Догорающий закат окрасил снег на улицах и крышах домов в розовый цвет. Я приказал одному из своих сотрудников позвонить кое-каким парням из газет, пригласить их к нам.

Думаю, бесплатная реклама тебе не помешает. Если только они соизволят и придут в торговый зал, чтобы взять у тебя интервью. Так что настрой их на верный тон, понял? Уволь меня, ради Бога! Судя по всему, дельце будет весьма выгодным, могу тебя в этом заверить. Может, мне все же прежде стоит обмозговать это. Подъехав к дому, они пошли посмотреть на новый торговый зал, который Джим перестроил из гаража на месте бывшего здесь в давние времена извозчичьего двора, сразу за домом старика Фогеля.

Внутри стоял новенький, с иголочки, весь сияющий, надраенный автомобиль. На полу — зеленый ковер, в углу — письменный стол, обшитый фанерой красного дерева, и выдвигающийся на никелированной полочке телефонный аппарат, в другом углу искусственная пальма в замысловатой жардиньерке. Здесь когда-то был центр города. Но теперь тю-тю, поминай как звали! Чарли проворчал что-то невразумительное, попыхивая сигарой. Джим прохаживался рядом, не спуская с него глаз. Два шага вперед — два назад.

У всех остальных дилеров Форда в округе — немецкие имена. Совсем не за твои красивые голубые глазки, младший братец. Я уже подписал контракт в связи с предложением, сделанным мне моим старым командиром по авиации. А пока от нее нет никакой практической пользы. Если у тебя такие намерения, то советую придумать что-нибудь получше! Подойдя к нему, Джим вкрадчивым, ласковым жестом обнял его за плечи.

Будь пай-мальчиком, надень военную форму, повесь на грудь медали. Дай нам воспользоваться такой благоприятной возможностью! Я не провел еще и пяти часов в доме, а ты уже меня запрягаешь точно так, как тогда, когда я здесь вкалывал…. Чарли вдруг захотелось хорошенько, от всей души двинуть его по его противной узкой челюсти.

С минуту Джим молчал. На его лбу расправились морщины. С серьезным видом он покачивал головой. Ну, если это тебе доставляет удовольствие…. Чарли, бросив наполовину выкуренную сигару в медную пепельницу, быстро вышел.

Джим даже не успел его остановить. Все уже кончали ужинать, когда Чарли вернулся. Его тарелка с едой стояла на месте. Все молчали, говорил только один старик Фогель. Никто не последовал его примеру. Джим поднялся и вышел из столовой. Проглотив наскоро остывший ужин, Чарли, сославшись на одолевшую его усталость, пошел к себе спать.

Чарли жил в доме брата, а на дворе нудно тянул ноябрь. Наступил День благодарения, за ним подоспело и Рождество. Состояние матери не улучшалось. Каждый день он приходил к ней в больницу на пять — десять минут.

Она всегда, несмотря на болезнь, казалась бодрой и веселой. Как все же невыносимо выслушивать ее причитания по поводу доброты и милосердия Господа, ее заверения в том, что скоро, вот-вот, она выздоровеет. Сколько он ни пытался заставить ее поговорить о чем-нибудь другом, например о Фарго или о старой Лиззи, о бывших днях, проведенных в ее пансионе, ничего не получалось. Она почти уже ничего не помнила об этом времени, разве что несколько проповедей, которые слышала в церкви.

Он выходил из больницы, чувствуя себя совершенно разбитым, слабым, покачиваясь, будто ему нанесли удар в челюсть. Все остальное время он проводил в общественной библиотеке, читая книги о двигателях внутреннего сгорания, или выполнял случайную работу в гараже Джима, где он вкалывал, когда был еще почти ребенком. Однажды вечером после Нового года Чарли отправился на бал в Миннеаполис с парой своих приятелей.

В большом зале было очень шумно, и повсюду раскачивались бумажные фонарики. Он слонялся по залу, прокладывая извилистый путь между парами, ожидающими следующего танца, когда вдруг задержал свой взор на чьем-то девичьем тонком лице со знакомыми голубыми глазами.

Он хотел было сделать вид, что не заметил ее, но было уже поздно. Она просто бросилась в его объятия. Они довольно долго танцевали, не произнося ни слова. Какой же толстый слой румян у нее на щеках, какие неприятные духи!

Ему явно не нравился их запах. После танца они сели вдвоем в уголочке. Оказывается, она еще не замужем. Работает в универсальном магазине. Нет, больше она не живет дома с родителями, снимает квартиру пополам с подругой.

Он обязательно должен ее навестить. Все будет так, как и прежде, в старые добрые времена. Пусть даст ей свой номер телефона. Судя по всему, она полагала, что он давно уже остепенился после всех этих француженок, которые наверняка у него были. А если он еще получит выходное пособие, то Андерсоны быстро пойдут в гору и очень скоро забудут о своих старых друзьях.

Голос Эмиски уже переходил в визг, к тому же ему не нравилась ее привычка все время постукивать кулачком по его колену. Чарли понял, что долго ему ее компании не вынести. Сославшись на сильную головную боль, он уехал домой без своих приятелей. Ему не хотелось их ждать. Все равно вечер теперь испорчен. Он возвращался домой на городском трамвае. Давно нужно было уйти из этого шумного притона. У него на самом деле разболелась голова, и он сильно озяб.

На следующее утро он слег с температурой. Болезнь стала для него, как это ни странно, облегчением. Хедвиг принесла ему кучу детективных рассказов, а тетушка Гартман суетилась вокруг него, таскала горячий пунш и взбитые яйца с сахаром и ромом, и ему было абсолютно нечего делать — лежи себе и читай!

Когда он выздоровел и встал на ноги, то прежде всего пошел в больницу к матери. Ей сделали еще одну операцию, правда, не совсем удачно. Они порядком приукрашивают, и ураганы прошлого разрастаются и обрастают ужасающими подробностями. Одна видела, как взлетела корова, другая — как мимо пронеслись тела мертвых детей и были поглощены рекой, вышедшей из берегов и затопившей полностью улицу Тамарена. Третья клянется, что своими глазами видела, как летящий лист железа обезглавил кюре из Шамареля и тот, безголовый, шел еще метров десять.

А дети с замиранием сердца зачарованно слушают про эти красивые катастрофы. Бени и Вивьян не испытывали ненависти к этим ураганам, которые пытаются усмирить, присваивая им легкие женские имена. Эти тайфуны с благозвучными именами останутся в их памяти как большие и сердитые феи, чьи непредсказуемые капризы вносили свежую струю в монотонную повседневную жизнь. Иногда случалось и трястись от страха, когда под порывами ветра дрожали стены и поднимались крыши, с корнем вырывало деревья и столбы, когда ливень переполнял реки, превращая улицы в грязевые потоки; и тогда эти двое детей, как и все дети, были рады, что пришел ураган и нарушил размеренный порядок.

И главное — не надо было ходить в школу. Им нравилось, когда в деревнях появлялись маленькие красные флажки, которые оповещали о приближении или удалении урагана, когда по радио или по громкоговорителям объявлялось штормовое предупреждение, когда кое-кто из взрослых кидался грабить китайские лавки и супермаркеты, поэтому самые нервные накапливали самые большие запасы. Разве не видели, как мать Дианы Кервинец сграбастала перед ураганом весь запас туалетной бумаги у китайца с Труа-Бра? Они любили эти вечера без электричества, когда фантастические тени вытягивались до потолка в пламени свечей и керосиновых ламп.

И легкую еду, приготовленную на скорую руку на чем придется, и воду — ее черпали из ванны большим кувшином; а на ночь расстилали матрасы в одной из башен — это было самое надежное в доме место, с крепким потолком.

Поэтому Вивьян и предпочитал укрываться в доме своей бабушки, а не оставаться с родителями в современном бунгало, под прочной плитой перекрытия и снабженном генератором электричества: Вот так они и оставались вместе во время ураганов, и это их очень радовало. Больше всего их устраивало то, что на несколько часов они переставали быть центром внимания взрослых, которые занимались спасением имущества от возможного ущерба.

Гроза была еще тем хороша, что никто не ругал за посредственные оценки в табеле, было не до нотаций, да и наказания откладывались на потом, а затем все благополучно забывалось. Проливной дождь, сильный и продолжительный, обрушивался с неба дробленым горохом и превращал лужайку в озеро, дул ветер устрашающей силы, видимый глазом ветер, наполненный листвой, сорванными цветами и обломанными ветками, он нагибал почти до земли истерзанные пальмы.

На краю лагуны волны с шумом бились о коралловые рифы, и долгий вой бури отзывался пушечными ударами. Наутро после урагана под небом, снова ставшим невинно-голубым, остров восстанавливает разрушенное, заделывает крыши, воздвигает стены, вырубает сломанные деревья, убирает мертвых птиц. Запертые на долгие часы дома распахивают двери.

Из подтопленных домов выносят мебель, ковры, подушки и сушат их на солнце. Дети в купальных костюмах мастерят небольшие лодки на временных озерах, оставленных дождем. Везде деятельность потревоженного муравейника. Идет бойкая торговля в китайских лавочках. Стучат молотки, визжат пилы. Распутывают скрученные мотки электрических проводов.

Тракторы с трудом поднимают талями упавшие деревья и освобождают улицы. Люди карабкаются по крышам и укладывают на место листы железа, дранку и солому.

Несмотря на плачевный вид садов, где цветы и деревья среди обломанных веток выглядят кургузо, несмотря на разбитые дороги, на грязное море и усеянные растительным мусором берега, никто, кроме туристов, не выглядит недовольным.

Ураганы, за одну ночь сметающие на острове все, сделали со временем местных жителей фаталистами, здесь некому жаловаться. Через месяц растения снова вырастут, а море снова будет чистым. Другие, возможно, будут хуже. Спокойные годы выпадают редко. Любой старик к концу своей жизни видел ураганы по меньшей мере сто пятьдесят раз. Что за мысль — укрыться от урагана в самой ветхой из хижин! И какой инстинкт потащил мать Вивьяна туда за ними? Сбросив с себя одежду, они лежали на старом матрасе и ели личи, передавая их изо рта в рот.

Способ есть эти фрукты по-птичьи. Тот, кому удастся оставить косточку во рту у другого, выигрывал. Вивьян и Бени смеялись, сладкий сок стекал по их подбородкам, а снаружи поднимался ветер. А потом им стало не до смеха, и личи-поцелуи оборвались совсем коротким поцелуем, когда в окно вдруг просунулась рука и приподняла красную занавеску. Через плечо Вивьяна испуганная Бени увидела, как в маленьком окошке появилось лицо, которое в течение нескольких секунд было искажено сначала непониманием, потом гневом, а потом яростью.

Вивьян лежал спиной к окну и ничего не видел, Бени едва успела шепнуть ему на ухо: Опираясь на дверной косяк, мертвенно-бледная, она зарыдала без слез, истерично, беззвучно, а Вивьян, испуганный вторжением матери, неловко кутал свою наготу в одеяло. На Бени в очередной раз напал приступ неудержимого нервного смеха, такое случалось с ней во время сильных потрясений. Вы посмотрите, свиные отродья, как вы посмеетесь!

И, схватив кокосовую метлу, стоящую у стены, ангелом возмездия, изгоняющим Адама и Еву из рая, она принялась изо всех сил хлестать сына как попало, с горящими глазами, стиснутыми зубами и лиловыми пятнами прожилок на щеках. Но, охаживая метлой Вивьяна, она осыпала оскорблениями Бени, и голос ее срывался от злобы. Бени подскочила, и ее рука молниеносно обрушилась на лицо этой сумасшедшей. Нанесенный удар был силен, нос Терезы залился кровью и испачкал руку Бени, она испугалась того, что натворила.

Едва освободившись от побоев матери, Вивьян отступил в глубь хижины и в спешке натягивал на себя одежду. Оглушенная ударом, Тереза де Карноэ опустила метлу и тыльной стороной ладони вытерла стекающую кровь. Потом развернулась, и дети видели, как она исчезла на дороге, ведущей вниз, к дому. Она хорошо отомстила за себя. Для начала она устроила большое представление невообразимого нервного припадка с воплями, рыданиями, зубовным скрежетом и прострацией.

Следующие два дня она пролежала в постели с компрессами на носу, успокоительными лекарствами и полным отказом от пищи. И наконец, она схватилась за телефон и вогнала в шок все окрестности. Тереза поведала о том, что называла своей голгофой, ее голос в нужных местах прерывался рыданиями, она то многозначительно отмалчивалась, то делала выводы и строила догадки, и эти идеально расставленные интонации рассказали гораздо больше, чем было на самом деле.

И конечно же, в ее рассказах Бени предстала как рано созревшая извращенная нимфоманка, которая изнасиловала ее невинного Вивьяна, и, мало того, не получив удовлетворения, это вдвойне опасное животное дико обрушилось на его мать.

Этот случай в хижине обеспечил всю немногочисленную белую общину на многие недели вперед излюбленной темой для разговоров; были и комментарии, злобные и не очень — это зависело от личных отношений с Лоиком и Терезой де Карноэ. По необходимости к ней добавляли. По выходным на барбекю в биваках на берегу моря можно было много услышать о семье де Карноэ. Матери запретили своим дочерям отныне посещать эту развратную Бени. С совершенно особым удовольствием Тереза известила свою невестку Морин о поведении ее дочери.

Тут она просчиталась, Морин ограничилась равнодушным ответом: Остается только гадать, есть ли на свете хоть что-нибудь, что не оставит ее равнодушной. Реакция со стороны мадам де Карноэ-матери куда больше потешила злобную Терезу.

Правда, сначала старая дама не поняла или не захотела понять, о чем ей рассказывала невестка. В хижине… Но почему они были голые? Им было очень жарко? Они играли в краснокожих? Я даже не осмеливаюсь вам сказать, чем они там занимались….

Можете не сомневаться… Скажите, Тереза, эта хижина, о которой вы говорите, не та ли это старая хижина, которую мой муж построил в м году? Незадолго до смерти Жан-Луи собирался построить на ее месте новую.

Балки там совсем изъедены червями… Надо сказать Лоику, чтобы он сломал эту хижину, это слишком опасно для детей. Надо им построить другую, попрочнее…. На другом конце провода Тереза впилась зубами в трубку.

Потом она снова заговорила, на этот раз открытым текстом: Во время этого разговора Бени была в гостиной и видела, как ее бабушка сначала покраснела, потом смертельно побледнела и осела в кресло. Она долго слушала и молчала, пока голос доносчицы источал свой яд. Потом, когда Тереза повесила трубку, мадам де Карноэ повернулась к Бени и дрожащим, проникновенным голосом спросила:. Бени притихла, но была готова противостоять новой грозе, она кивнула — да, это правда.

Мадам де Карноэ сумела с собой справиться, хотя до конца не могла в это поверить, она спросила:. Лоика де Карноэ сильно раздражала вся эта шумиха. Видя, как его жена по всему острову разносит то, что не должно было выйти за стены дома, он приходил в бешенство.

Решительно Тереза с возрастом не становилась лучше. Он мог понять, что эта соплячка Бени унизила ее, превратив ее нос во фруктовое пюре.

Но что она такого сделала или сказала, если девочка пошла на такую крайность, один Бог знает. Жаль, конечно, но Лоик прекрасно знал: Тереза способна довести так, что вполне может возникнуть желание подобной агрессии. Он и сам иногда еле сдерживался. Она выматывала нервы, повторяя одно и то же по десять раз. Ее пронзительный голос раздавался по всему дому с самого утра, за сущие пустяки она орала на служанок и шофера.

Помешанность на чистоте, как и борьба с микробами, изводила ее, а она изводила всех остальных. Не отдавая себе отчета, она всю жизнь посвятила наведению порядка: Она без конца отскребала несуществующие пятна. Служанок она заставляла каждое утро вытрясать из окна подушки и простыни. И сама бралась за это с неутомимым жаром. Она вытряхивала все, к чему прикасалась: Она готова была вытряхивать детей, собаку и самого Лоика, даже когда он, уставший, возвращался домой с работы из Порт-Луи или с прогулок в горах.

Это частенько злило его. Случалось, он испытывал особое удовольствие — в ее присутствии нарочно ступить грязными сапогами на ослепительную плитку пола, стряхнуть пепел от сигареты на скатерть, в обуви развалиться на диване в гостиной и с наслаждением наблюдать за выражением ее лица.

Но, когда это делал он, она не осмеливалась и рта раскрыть. Если бы Лоику сказали, что он ее ненавидит, он бы очень удивился. С чувствами у него был полный порядок, и ему ни к чему было их анализировать, особенно в их крайних проявлениях.

Любовь, ненависть — это словечки из романов, а он романов никогда не читал. Однако и бесчувственным он не был. Он плакал, когда принесли тело отца после несчастного случая на охоте. Случалось, его могли растрогать дети. Может, сейчас он и забыл, но ему случалось даже влюбляться. Увлечение французской туристкой, он встретил ее зимой, в отеле Гран-Бэ. Черноволосая красавица, разведенная, но с ребенком на руках и без гроша в кармане.

В его среде на таких не женятся. Увлечение — это мягко сказано. Он сошел с ума от любви. До этого отношения с женщинами у него были до крайности простые. Он знал два типа женщин: Благодаря этой француженке он открыл третий тип женщин: В том июле он стал неузнаваем.

Лоик де Карноэ пренебрег всеми своими обязанностями землевладельца и управляющего и ездил в Гран-Бэ испускать восторженные вздохи. В тридцать два года, в разгар рубки тростника, он, как мальчик на побегушках, услужливо учил Лору скользить по воде на доске для серфинга.

В эту зиму он не был на охоте в Ривьер-Нуаре. Он не появлялся ни на сахарном заводе, ни на работе в Порт-Луи. Удачливый бизнесмен, крепкий и разумный хозяин, превратился в легкомысленного фантазера. Она была не только красива и умна, эта Лора, но и забавна, с удивительной способностью находить смешное в любой ситуации, замечать необычное в жизни и давать людям такие характеристики, какие ему и в голову бы не пришли.

Иногда он находил ее немного циничной и немного жесткой, но это оттого, что ему не приходилось иметь дело с женщинами остроумными, да еще с такой живостью суждений, которая ставила на место и людей, и вещи. Ему казалось, что он становится тоньше, общаясь с ней. А как она смеялась и как смешила его!

Впервые в жизни Лоик де Карноэ развлекался. А как они любили друг друга! Да, именно любили друг друга. Как еще можно назвать эту бесшабашность, эту страсть, которая в любой момент и где угодно соединяла их в постели, в машине, в лесу или в море. Все в ней вызывало жажду и ненасытность: Это свободное и крепкое тело двадцатишестилетней женщины ему хотелось до бесконечности сжимать, тискать, почти пожирать. Он никогда даже не подозревал, что чье-то тело может так точно совпадать с его телом и так хорошо с ним совмещаться.

Лора не была женщиной, которую он имел, она была потерянная часть его самого, с которой он наконец соединился. Они не просто сошлись, они слились и были подобны тростнику в июле, который сгорает, чтобы появился сахар. Воспламеняя и обнимая друг друга, они горели в мягкой нежности ночей.

Час, проведенный без нее, делал его больным. Он бросил все и весь этот месяц провел рядом с ней. И это он, кто всегда следовал одним и тем же маршрутом, исключительно деловым, он, кто, не замечая красоты своего острова, всегда проходил мимо, теперь с удовольствием любовался очертаниями гор, вдыхал аромат цветущего миндаля, замирал, любуясь на тысячи оттенков голубой лагуны.

Он бродил с Лорой по дорогам и тропинкам, показывая ей то, что никогда не увидит ни один турист, который как идиот валяется на пляжном матрасике и золотит свою свиную кожу. Вместе с ней он открывал для себя вагнеровскую красоту моря, бьющегося о мыс в Суйаке, странное кладбище погибших кораблей, развороченное цунами, скит поэта Харта, с нависающим над бретонским берегом крыльцом. Он водил ее в индийскую деревушку Маэбур, ту, что так презирают франкомаврикийцы и игнорируют туристы, и в поселение Лаки-Люка, где у дверей ремесленных мастерских столяры выставляют свежеструганые гробы.

Он мечтал жить с ней в Сен-Мало, в доме, где картины Сюркуфа будут возрождать призраки кораблей, разбитых в знаменитом сражении. В глубине парка, в зарослях кустарника они видели старый заброшенный вагон от поезда, который пересекал остров еще в начале века.

Они ездили в Моку и Бо-Бассин и видели старые, уцелевшие после ураганов красивые колониальные жилища, некоторые из них принадлежали кузенам Лоика. Неутомимая Лора следовала за ним в китайские кварталы Порт-Луи, где царят мелкие торговцы, легальные и нелегальные, где немного обветшалые изящные домики с драночной крышей были обречены на уничтожение вместе с буйными садами, чтобы освободить место безликим зданиям из бетона.

До встречи с Лорой он и не задумывался, что прекрасный город постепенно исчезает, пожираемый этой бредовой архитектурой. Никогда он не замечал, что на монументе, установленном перед зданием парламента, у королевы Виктории такое величавое и непроницаемое лицо и что склоненная ветка делоникса щекочет ей нос, а у нее это не вызывает даже подобия улыбки.

В Порт-Луи он показал Лоре старый Международный отель, построенный еще в тридцатые годы: На Западном кладбище она увидела могилы французских корсаров, украшенные вырезанными из базальта головами усопших, глазницы которых колдуны вуду набивали перьями и семенами, и, потрясенная, она прижалась к нему.

Им случалось и заблудиться среди этих причудливых и таинственных гор, и тогда багровый закат солнца казался им концом света, и у них сжималось сердце. Он исступленно демонстрировал Лоре все, что имела его страна красивого, странного и удивительного, и в этом было какое-то отчаяние. Пейзажи, улицы, морские берега помогали ему соблазнять ее, как будто он не был уверен в своей власти, во влиянии на нее, и он смиренно призывал на помощь ресурсы неба и земли.

Может быть, он безотчетно ощущал, что Лора пройдет мимо его жизни, и отмечал ее присутствием все места, все уголки, где он потом будет находить свои воспоминания.

Brook "Компаньонка для бастарда" Любовное фэнтези Ф. Вудворт, "Эльф под ёлкой" Любовное фэнтези Л. Соглядатай - Демиург" Киберпанк Ю. Королёва "Эйдос непокорённый" Научная фантастика Т. Его привели в восторг канацкие дубинки, новокаледонские топоры с винторогим лезвием, кошиншинские ружья.

Особое внимание привлекла коллекция музыкальных инструментов, напомнившая те музыкальные орудия, которые Кэндзи хранил в подвале книжной лавки. Он обернулся, столкнувшись нос к носу с поджарым седеющим темнокожим человеком, облаченным в длинную белую тунику. Видите украшения на витрине? Я делаю их вместе с сыном в нашем ателье в Сент-Луисе.

Думаете, мы совсем дикие? У нас в Сент-Луисе есть и школы, и книги, и дома, и железная дорога. У гостей этой выставки сложится о нас не слишком выгодное мнение. Но и мы, заметьте, в долгу не остаемся. Вот представьте, одна семья пригласила нас со старшим сыном к себе пообедать, объяснив тем, что хочет получше узнать наши обычаи. А оказалось, они просто хотели продемонстрировать нас своим друзьям.

Мужчины наглухо замурованы в темные костюмы с золотыми пуговицами, а женские платья так сжимают талии, что все, что надо бы скрывать от посторонних глаз, вылезает наружу, и так уж эти самки уродливы, просто жуть! Он прервался, мотнув подбородком в сторону элегантной особы, которая, не смущаясь, открыто разглядывала его. Свет, конечно, не идеальный, но если повезет…. И эта женщина побаивается меня, у нее вид козочки, ожидающей, что на нее бросится лев.

Чтобы нам понравилась вечеринка, для нас приготовили свинину и выразили сожаление, что мы не привыкли носить парадные костюмы — понимай намек: Что до продуктовых рядов, которые тянутся вдоль всей речки, так я чуть с тоски не сдох: Виктор был в отчаянии. Толпа рассеялась, рыжей копны больше нигде не было видно, а Самба все не отпускал его. Запомнить эту фразу, блеснуть ею перед Таша, когда он ее встретит. Он наконец высвободился, вынул из кармана визитную карточку. Прощайте, а может, до свиданья!

С этими словами он развернулся и очень быстро пошел прочь. Самба не стал его удерживать, так и остался стоять с бумажкой в руке. Правда, что-то подсказывает мне, этот не просто так убежал, может, он-то свое и возьмет! Высокий, крупный человек с обветренным лицом, чьи густые серебристые кудри выбивались из-под пробкового шлема, шел вдоль каналов, запруженных пирогами, джонками и сампанами. Он повернул на аллею, перегруженную кричащей толпой.

В этот день он, как нередко с ним случалось, чувствовал себя не в своей тарелке. На душе было тревожно, а тело боролось с усталостью. Многочисленные поездки по конференциям, публикации научных статей обеспечили ему приличный доход, но не принесли чувства полноты жизни.

Его приезд в Париж был не более чем визитом на собственное чествование, ибо когда речь шла о таком известном человеке, его путешествия охотно субсидировались. Он устал и не чувствовал радости от своего успеха. Официальные лица улыбались, трясли ему руку, воздавали почести.

Значительные лица, которых он отродясь не видел и никогда больше не увидит, так и вертелись вокруг. Еще несколько недель научных дискуссий, инаугураций, заздравных тостов, и он сбежит с этого маскарада, чтобы вновь вкусить радость открытий на своей подлинной родине: Он вежливо отодвинул блюдо с ананасом, протянутое ему женщиной с Мартиники, остановился посмотреть на Дворец колоний.

Ему захотелось вернуться в отель и уложить багаж. Уже в который раз он потрогал в кармане телеграмму, подписанную Луисом Энрике, специальным комиссаром колониальной выставки, с нетерпением ожидавшим встречи, чтобы обсудить с ним важный проект. Гордо выпрямив спину, человек в пробковом шлеме смешался с человеческим потоком, суетившимся вокруг густых зарослей бугенвилий.

Посетители напирали со всех сторон. Он вдруг ощутил острую боль в затылке, и его голова запрокинулась. Все тело пронизал холод, стало трудно дышать, рот открылся. Дух его смутился, он не мог поверить, что это происходит с ним на самом деле.

Нет, не рухнет же он прямо здесь, среди этого бедлама! Человек в пробковом шлеме медленно соскользнул на пол, и над ним понесся нескончаемый гам, а в это самое время мысли его как-то безнадежно рассыпались, и густые заросли бугенвилий утонули во мраке. Усердно работая локтями, Виктор отбивался от сутолоки. Щурясь от ярчайшего света, он штурмовал подступы к Дворцу колоний.

Вдруг возле каналов показалась Таша, которая шла решительной походкой, и ее маленькая шляпка над рыжим шиньоном поминутно подскакивала. Обогнув толпу, Виктор изо всех сил старался отыскать взглядом Ташу и наконец увидел, как она быстро идет к станции Декавиль, откуда можно доехать до Марсова поля. Почувствовав облегчение, Виктор упал на скамейку и только тогда понял, что весь взмок от волнения. Две погони в один день — это было чересчур. Он может снова забежать в газету, а лучше — явится прямо на улицу Нотр-дам-де-Лоретт с букетом цветов.

Поравнявшись с почтовым бюро, он наткнулся на санитаров с носилками и трех полицейских. Эта пришедшая на ум фраза тут же пробудила в памяти навязчивое видение: Эти свидания радости ему не доставляли. Он взглянул на часы: Лабораторию Виктор оборудовал в глубине подсобного помещения, в подвале книжной лавки. Чтобы туда пробраться, приходилось перепрыгивать через горы книг. В тесной комнатенке стояли стол, стул, раковина, керосиновая лампа с красноватым отливом, ванночки из цинка и фаянса.

На этажерке — весы с набором гирь, станок для сушки негативов. На перегородке висели последние фото: Здесь был его мир, здесь он творил по своему вкусу все, что хотел. Никто не мог зайти сюда без приглашения. Он снял редингот, облачился в потертую домашнюю куртку, приготовил ванночки, с наслаждением вдохнув едкий запах химикалиев. Через два часа снимки, сделанные после полудня, почти высохли. Два из них показались ему контрастнее других: На первом сенегалец Самба смотрел на проходившую мимо женщину с мышиной мордочкой.

На втором была Таша — казалось, она вот-вот растворится в густых зарослях цветов. На ее лице застыла очаровательная гримаска, таинственная и задорная. Лежа на кровати с балдахином, Виктор, приподнявшись на локте, смотрел на спящую рядом женщину с разметавшимися белокурыми волосами, чья рука лежала у него на животе, мешая ему незаметно подняться. Наконец он поменял позу и поднес к глазам будильник, стоявший на прикроватном столике. Он поспешно чмокнул ее в затылок и встал, чтоб отдернуть тяжелые бархатные шторы.

Солнце позолотило пышные груди Одетты. Она тихонько вскрикнула, закрыв лицо. Муслиновый пеньюар с рюшечками придавал ей сходство с абажуром. Накинув его, она, пошатываясь, пошла в туалетную комнату. Несмотря на раздражение, он растянулся на матрасе. Он не хотел раздражаться с утра пораньше. Ночь оказалась лучше, чем он ожидал, Одетта умело возбудила его, и в темноте ему иногда казалось, что он обнимает Таша.

Но сейчас придется обмениваться ласками и нежными словами с женщиной, о которой он уже давно не мечтает, и ему хотелось лишь одного: Он успел пересчитать, сколько букетов фиалок разбросано по сиреневой ткани, которой обиты стены, когда появилась Одетта: Не забывай, скоро я уеду и буду от тебя далеко-далеко.

Мне бы так хотелось, чтобы ты присутствовал на моих примерках! Я заказала платье, как у мадмуазель Режан, тонкого шелка, такое же восхитительно синее, и прострочено розовой ниткой. Шляпка совершенно плоская, соломенная, кремового цвета.

Ты будешь в восторге. С тяжелым вздохом Виктор поплелся в туалет. Налив воды из кувшина в миску, он намазал лицо мыльным кремом и, глядя на себя в овальное зеркало, приступил к бритью. Дверь была открыта, и в зеркало он заметил, как Одетта опустилась на оттоманку за раскидистым пальмовым деревом в широком фарфоровом горшке.

Она раскрыла газету и перелистывала страницы, не читая. Самое время уехать из Парижа, все модницы так поступают.

Мадам Азам предлагает свои корсеты для верховой езды и лаун-тенниса, я заказала три, а еще зонтик, обшитый кружевами, с рукояткой из слоновой кости. Ты скоро ко мне приедешь? Все канал да канал. Я в его делах ничего не понимаю, но он пишет, что у него проблемы, да это и к лучшему. Если ты не приедешь, я умру от скуки.

Ну что, ты спасешь меня, утеночек? Одетта сложила газету, собралась было бросить ее на круглый столик, но ее привлекло какое-то сообщение на первой полосе. Довольный этим замечанием, сразу сблизившим его с Таша, Виктор тем не менее скорчил обиженную гримаску. Закутавшись в редингот, он схватил портсигар и зажигалку и вышел на балкон, полукругом опоясывавший квартиру и нависавший над бульваром Оссман.

Из-под моря зелени, венчавшей деревья, выступали уходившие далеко вперед крыши меблирашек, косые и серые, с красными каминными трубами; они напоминали диковинный корабль, который вот-вот взлетит.

Уличный гам смешивался с нескончаемой трескотней Одетты. Фиакры тряслись по деревянной мостовой, уличных кафешек было так много, что места на тротуарах почти не оставалось, бродячие торговцы протяжно завывали: Ты меня больше не любишь, утеночек?! Он заговорщицки подмигнул Денизе, юной бретонке с грустными глазами, недавно приехавшей из родного Кимпера и теперь безвылазно сидевшей на крохотной кухне в ожидании очередного каприза раздражительной хозяйки. Легкий ветерок был скорее апрельским, чем июньским.

Виктор прогулялся до улицы Риволи. Накануне, прежде чем пойти к Одетте, он предупредил Кэндзи, что вернется в магазин на следующий день после обеда. Он чувствовал себя отпускником и тем охотнее наслаждался свободой, что вокруг вовсю кипела жизнь.

У выхода из пошивочных мастерских на улицах де ля Пэ и Сент-Оноре теснились под аркадами подмастерья, вышедшие на штурм дешевых кухмистерских и молочных кафе. Те, кому не повезло, завтракали прямо на улице, и к ним поближе, словно на приступ, слетались тучи воробьев. Дети в шотландских юбочках гоняли мячик, который Виктор остановил ногой. Уличные продавцы газет, держа подмышкой бумажные кипы, орали благим матом:. Аннамит в форме солдата колониальных войск, скаля в улыбке почерневшие зубы, с угрозой наставлял на чудовище саблю, а перетрусивший городской сержант поспешно карабкался на вершину кокосового дерева.

Виктор не смог удержаться от улыбки. Сунув газету подмышку, он перебежал улицу, купил у продавщицы зеленной лавки фунт вишен и вошел в Тюильрийский сад. Все каменные скамейки были заняты, большинство из них — совсем юными белошвейками, которые, расстелив на коленях обрывок газеты и весело пересмеиваясь, поглощали жареный картофель, редиску или полубатоны колбасы из ближайшей колбасной лавки.

А мне придется чистить все эти дерьмовые тряпки, хозяйка говорит, они пылью заросли, думаю так и есть, потому их и не берут, все бросились покупать шляпы с цветочками. Виктор поприветствовал их, приподняв шляпу; они принялись громко хохотать. Когда же он погрузился в чтение газеты, их внимание привлекли два подвыпивших офицера, которые прохаживались взад-вперед мимо скамейки, бросая на девиц заинтересованные взгляды.

Те в конце концов встали и, покачивая бедрами, направились к офицерам. Виктор воспользовался этим, чтобы положить рядом с собой пакет вишен, которые медленно смаковал, выплевывая косточки под нос разочарованным воробьям. Человек, встретивший смерть вчера ближе к вечеру у Дворца колоний, тоже, вполне возможно, был укушен пчелой.

Дело, переданное в соответствующие инстанции, сейчас на стадии расследования. По свидетельствам, которые удалось собрать нашему репортеру, некоторые посетители видели, как жертва поднесла руку к шее и вскоре после этого упала без чувств.

Продавщица ананасов с острова Мартиника подтвердила наличие пчел вокруг витрин со сладостями. Понадобится время, чтобы Совет по гигиене и здравоохранению наконец принял энергичные меры по обеспечению безопасности публики. Но каким же образом…. Виктор вдруг остановился, чтобы изловить слепня, вившегося над его головой. Маленький кроткий ослик, ведомый девчушкой со сморщенным личиком, бежал бодрой трусцой, его сопровождало облачко мух.

Чуть поодаль работницы, наскоро перекусив, затеяли игру в кошки-мышки, а некоторые прыгали через веревочки, и подолы их юбок так и мелькали перед глазами. Покончив с вишнями, Виктор решил, что дочитает статью в здешнем ресторане, где, как ему помнилось, подавали восхитительный салат с цыплячьим мясом, да и кофе-глясе было очень неплохим.

Едва она ступила в арочный проход, как громкий уличный шум превратился в смутный гул, а потом и вовсе стал едва слышным, и на первый план вышел совсем другой звук: Не без усилий она слезла с велосипеда и приставила его к стене. Наши женоненавистники не готовы принять такое революционное начинание в поведении и манере одеваться! Кстати, примите мои поздравления, я читала вашу газету, какие рисунки! Желаю совершенствоваться в вашей прекрасной профессии!

Как вас, должно быть, забавляют все эти покойнички! Таша прошла двор, толкнула стеклянную дверь и поднялась на лестнице на шесть этажей до своего жилища, расположенного под самой крышей. В длинном коридоре, освещавшемся жалким слуховым окошком, ее дверь была четвертой по счету. Прислонив хозяйственную сумку к водоразборной колонке, установленной в аккурат перед цыновкой ее двери, она порылась в кармане в поисках ключа.

Когда она уже поворачивала дверную ручку, соседняя дверь вдруг распахнулась, и в проеме возник бородатый гигант в рубашке без пиджака, державший в руке кувшин. Как же я рад! А видали госпожу Сычиху, как она во дворе педали крутит? Не признает она иного божества, кроме бога по имени Плати-в-Срок, а я совсем на мели.

И поймите, я стараюсь как можно меньше представлять себя на чьем-то месте, ведь так я рискую потерять свое! Забыла только, как оно…. Не очень-то любезно с вашей стороны.

Слушайте, это легко запомнить: И это я — я, мечтавший петь в опере Модеста Мусоргского! Ах, если б они дали мне постоять статистом в средневековом жилище или замке эпохи Возрождения!

Там я хотя бы мог как-то демонстрировать мой голос. А в этой пещере у меня даже нет времени почитать роман, что вы мне принесли. Воображаете кроманьонца, погруженного в чтение Толстого? Тело Голиафа с душой карапуза, вот что я такое. Он вдруг широко разинул рот, и Таша успела подумать, что сейчас ей будет продемонстрирована вся мощь его неповторимого голоса, но услышала лишь жалкий стон.

Сочувственно вздохнув, она ухватилась за свою сумку, но в этот момент он заметил репу. Ах, до какой нищеты я дошел! На мансарде Таша были железная кровать, два чемодана, где она хранила одежду, и изразцовая печь, кое-как обогревавшая помещение зимой. Еще там стоял буфет, круглый стол с расшатанной ножкой, под которую был подложен кирпич, пара стульев, из которых вылезала соломенная набивка, половой коврик, затоптанный так, что все нитки наружу.

В стене была проделана ниша, где в беспорядке лежали два десятка книг. Обои шоколадного цвета пошли пузырями, но их в основном закрывали холсты, на которых были изображены парижские крыши в любой час дня и ночи. Ибо Таша, стоило ей взгромоздиться на хромой табурет, видела отсюда целое море красных и серых кровель, бодро устремленных вверх, на штурм облаков, а потому решила посвятить себя пока только этой теме.

Таша прошла в крошечную конурку, служившую ей и кухней, и туалетной комнатой — собственно отхожие места располагались в конце коридора соответственно рангу жильцов шестого этажа.

Она положила морковь и репу возле маленького переносного очага, работавшего на угле, взяла кувшин, наполненный ею еще до ухода, и помыла лицо и шею, стараясь не слушать вокализы, которые испускал за стеной Данило.

Вернувшись в большую комнату, она расшнуровала ботинки, которые, как она надеялась, прослужат до конца лета, быстро разделась, бросая на кровать шляпку, перчатки, куртку, верхнюю юбку, нижнюю юбку, панталоны, чулки, корсаж, размотала бандаж, служивший для поддержки груди, поскольку она не носила корсета. Лучше, чем кого-либо из своих современников, Флобер знал самого себя. Буржуазные критики твердят это в один голос и, конечно, заблуждаются.

Госпожа Арну и ее муж напоминают подробностями своей семейной жизни госпожу Шлезенжер, предмет юношеской страсти Флобера, и ее мужа. Но это не делает роман автобиографическим и никак не объясняет его проблематику. Герой романа представляет собою прямую противоположность Флоберу.

Создав этот персонаж, Флобер вступал в полемику с неприемлемыми для него эстетическими теориями, политическими тенденциями, с самым характером мышления современного ему мещанства. В образе Фредерика он хотел создать нечто типическое, обобщенное, свободное и от личных чувств, и от случайного портретного 12 сходства.

Но дело не в этом. Дело в причинах, которые сделали его неудачником. Эти причины — в нем самом, в характере его сознания, в его взглядах на жизнь, в непонимании действительности. Но эти взгляды и это непонимание свойственны не только ему одному — так же, как во всех своих произведениях, Флобер не хочет здесь отделить личность от общества, хотя в иных случаях его герой противопоставлен среде.

Иногда говорят, что в образе Фредерика Флобер разоблачил романтизм. Но думать так нет никаких оснований. Флобер вступает в борьбу не с романтизмом, который как литературная школа был и прошел, но с эпохой, длившейся дольше, чем романтическая школа, и включавшей в себя много литературных, философских и политических направлений, — с эпохой, которой сам он был свидетелем. На своем веку Флобер видел несколько революций. Он был республиканцем еще тогда, когда писал свои первые детские повести.

Он радовался Февральской революции, надеясь, что новая республика сделает что-нибудь доброе для населения страны. И после каждой революции наступала реакция, после взрыва надежд — разочарование и отчаяние. Основной и самый страшный грех современности, по мнению Флобера, — это субъективизм, отсутствие всякой системы, всякой научности мышления, нежелание считаться с разумом, с логикой, недоверие к знанию.

Люди не привыкли и не хотят мыслить. Они дурманят себя словами, которые вызывают приятное волнение, но не заключают в себе никакого содержания. От этого порока, по мнению Флобера, можно излечиться при помощи одной только науки, без каких-либо коренных социальных преобразований.

Причина всех преступлений, совершенных буржуазией в году, полагает он, заключается в хаосе неорганизованной мысли, в сутолоке мнений, одинаково нелепых, потому что произвольных и научно необязательных, в непонимании другого человека и в фанатизме личного интереса.

Вся Франция больна одной болезнью, индивидуализмом, который равен глупости, а единственно возможное спасение — выход за пределы своего интереса, своего эгоизма в область научного познания, которое создаст право, справедливость и великую новую культуру. Делорье доказывает свои взгляды аргументами логики, он верит в то, что говорит, — и меняет свои убеждения, когда это оказывается выгодно. Художник Пеллерен ненавидит власть не потому, что она плоха, а потому, что его произведения не попадают на выставку.

Драматург Юсоннэ ненавидит актеров с тех пор, как его пьеса была отвергнута театральным комитетом. Если она будет принята, он изменит свои симпатии и взгляды. Лучше, чем кто-либо другой из современных ему писателей, Флобер обнажил классовую природу политических мнений и заинтересованность идеологий.

Он показал, что искажение действительности в классовом сознании буржуазии приводит к абсурду и несчастьям, терзающим Францию. Его поступки и мысли произвольны. И себя он рассматривает сквозь те же распространенные в его время штампы. Чтобы создать великие произведения искусства, нужно любить, думает он, — и пишет романы и картины, уповая на свою любовь к госпоже Арну.

Разорившись, он надеется, что нужда сделает его великим человеком, и радуется разорению. Он рассчитывает получить портфель министра по протекции почти неизвестного ему банкира Дамбрёза.

Во время революции, сочувствуя восставшим, он, однако, бросается в атаку только потому, что рассердился на солдат, которые, как ему казалось, целили в него. В июньские дни Фредерик гуляет с Розанеттой по парку Фонтенебло, и восстание ему, так же как Розанетте, кажется пустяком в сравненип с их ничтожной любовью. И он тоже несвободен, заключен в круг своего эгоизма, он тоже не может выйти за пределы своего интереса. Единственное, чем он отличается от окружающей его толпы персонажей, это его постоянное в приливах и отливах чувство к госпоже Арну.

Госпожа Арну живет в обстоятельствах, которые определяют ее жизненную позицию и нравственную задачу. Она пытается спасти свою семью великими жертвами.

Она несет свое бремя безропотно, с восторгом принимает крохи счастья, выпавшие на ее долю, противостоит искушениям и не хочет ничего менять, так как не в этом видит свой долг. Она восхищена Фредериком, а он изменяет и лжет ей. Она принимает оскорбления как ежедневную пищу и не смеет никого обвинять в изменах и лжи, прозревая иногда утешающую ее правду — невысказанную любовь Фредерика.

В поведении Фредерика ложь и правда вступают в удивительные сочетания. Будучи честным юношей, он лжет всем своим близким и живет в постоянном самообмане. Он кому-то признается в любви, но это не любовь, а иллюзия. Он любит, но отказывается от любви. Он сам не знает, что он чувствует, и совершает поступки, неожиданные для себя самого. Может ли если не Фредерик, то хотя бы сам автор объяснить причины этой непоследовательности, этих внутренних противоречий, из которых так трудно найти выход?

Конечно, эти противоречия — не оплошность и не ошибка Флобера. Путаница чувств, мучащих его героя, говорит не о том, что в 15 душе человека ничего нельзя понять и ничему нельзя верить; Флобер не случайно пришел к таким психологическим парадоксам. Его тонкий анализ — новый метод психологического исследования, связанный с современной Флоберу наукой. Исходя из своего основного положепия — единства материи и духа, психиатры, физиологи и философы утверждали, что никакой психический процесс невозможен без движения нервных клеток.

Из этого они делали вывод, что любая деятельность нервных клеток всегда сопровождается психическими процессами ощущения и чувства. Сознание только регистрирует результат этих процессов, происходящих во всех органах человеческого тела, а потому подлинная, творческая работа совершается где-то в темноте неосознанного. Флобер, внимательно следивший за успехами психологии и психиатрии, мог узнать об этом широко распространенном учении из специальных книг, из бесед с знакомыми ему учеными, например, с И.

С принятой Флобером точки зрения, волевой акт нельзя рассматривать как чистый результат логического рассуждения. Поведение Фредерика объясняется этой игрой чувств, над которыми он не властен. Логика руководит им меньше, чем другими, меньше даже, чем импульсивными и чувственными натурами вроде Розанетты или господина Арну. Слабость воли и скудость событий в его жизни, несмотря на множество бестолковых поступков, объясняются здесь противоречивостью побуждений и почти равной силой борющихся сторон.

Обнаружить борьбу противоположно направленных влечений, подсмотреть возникновение волевого акта, определить различные мотивы, диктующие человеку его поведение, расслышать эти голоса, звучащие где-то на границах физиологии, понять целую жизнь в ее видимой нелепости как результат этой единой борьбы — такова была задача Флобера, наиболее полно разрешенная в образе Фредерика.

Поступки сами по себе не интересуют Флобера. Ведь поступок не означает ничего, если мы не знаем вызвавших его побуждений. Эти-то побуждения и стоят в центре его внимания, и действия героя он показывает только тогда, когда за ними можно угадать причины. Фредерик после аукциона отказывается от брака с госпожой Дамбрёз и тут же удивляется своему решению; страшная душевная усталость, которую он чувствует после того, как захлопнул дверцы кареты, свидетельствует о длительной и трудной борьбе, происходившей где-то в глубине.

Этот поступок не требует объяснений, он ясно и четко объяс- 16 няет то, о чем, может быть, не догадывался и сам герой. В последней сцене романа Фредерик отказывается от любви госножи Арну, которую любил всю жизнь, — - этот жест непонятен сам по себе, и Флобер анализирует его мотивы. Очевидно, Фредерик ошибался в течение всей своей жизни.

Так же, как он не понимал искусство, творчество, политику, людей и свое отношение к ним, он не понимал стоящих перед ним задач, своих потребностей, возможностей и характера. То, что его внутренняя сущность и нравственный инстинкт сопротивляются его намерениям и идейпым штампам, которым он следует без критики и без размышлений, свидетельствует о том, что он не дает себе труда познать ни самого себя, ни окружающий мир с его законами и необходимостями.

В этом психологическом романе или, лучше сказать, романе нравов огромную роль играет революция. Это естественный результат Июльской монархии — как протест против нее и как ее продолжение.

Во время революций будущее приходит быстро, говорил Гюго; за какие-нибудь три-четыре года революция сменилась реакцией, все менялось много раз, но ничто не изменилось, и Вторая империя вернула страну к тому же положению, в котором она находилась до Февраля, — таков был вывод Флобера из трагических событий, которые прошли почти на его глазах.

История со всеми ее переменами есть, в сущности, топтание на месте. К этой мысли приводили Флобера неудачи двух революций, но также упорное, страстное нежелание, уловить в истории развитие и общественные закономерности, ведущие человечество сквозь все заблуждения и бедствия к твердо осознанным идеалам. Флобер мог бы прийти к другим взглядам на историю и общество. В картине революции, показанной в романе, можно обнаружить четко осознанные классовые противоречия, к которым он относится далеко не безразлично.

Буржуазия, ошалевшая от страха, затем торжествующая свою победу, изображена в самом отвратительном виде. Это глупцы, хитрецы, предатели и убийцы. Рабочие, которых нищета и голод приводят к Июньскому восстанию, более беспомощны, чем господствующие классы, еще раз утвердившие свое господство после кровавого избиения во время Июньских дней.

Но на стороне рабочих, на стороне побежденных — справедливость, героизм, подлинно человеческие идеалы, и единственный положительный персонаж в этой массе 17 беснующихся стяжателей, честолюбцев и проходимцев — это Дюссардье, представитель обездоленного труда, преданный своим идеалам, сквозь заблуждения и сомнения пришедший наконец к правде, за которую отдает свою жизнь. Внимательный читатель, современник Флобера, так же как читатель нашего времени, не может не сделать своих выводов из того, что предложил ему писатель.

Бесстрастный роман превратился в разоблачение, осмысленное и осознанное. Можно было бы сказать, что он оказался в известном смысле пророчеством. Он передал нам подлинную мысль Флобера, не уловив ее смысла. Действительно, Флобер хотел показать, к каким бедствиям приводит неумение мыслить, непонимание действительности, корысть личная и классовая, и со свойственной ему наивностью считал, что, если общество поймет этот разъедающий его порок, оно избавится от него, придет к научному познанию и, следовательно, к великой общественной справедливости — без восстаний, насилий и катастроф.

Это была утопия человека, паче всего боявшегося утопий. В романах этой поры конфликт был максимально острым, а действие подчинено борьбе противоречий, почти всегда разрешавшейся трагически. Романтики понимали жизнь как борьбу противоречий, как конфликт личности и общества, а потому чем драматичнее был роман, тем глубже он проникал в самую сущность действительности, тем он был правдивее. Роман Бальзака подчинялся тому же закону. Во второй половине XIX века представления о жизни и, следовательно, о художественной правде сильно изменились.

Жизнь человека в обществе рассматривалась не как борьба, а как монотонное, пошлое, лишенное кризисов и катаклизмов существование. Такой видели свою современность те, кто, чувствуя отвращение к царству чистогана, жаждали более напряженной работы ума и более рациональной общественной жизни. События банальны, страсти ничтожны, интересы ограничены бытом, а потому искать в этом существовании 18 острых конфликтов и катастроф значит придумывать то, чего нет.

В творчестве Флобера, Гонкуров, Золя драма была сведена до минимума. Однако страсть, самоубийство, смерть сами по себе драматичны, и уже после того, как роман был напечатан, Флобер решил, что его произведение недостаточно правдиво, что оно подчинилось старым традициям драматического романа. Принимаясь за новый роман из современной жизни, он попытался совсем лишить его драмы, то есть сделать его еще более правдивым хотя бы даже ценою отказа от искусства.

Но пожертвовать искусством ради правды значило создать новое искусство, соответствующее новой действительности и вместе с тем новым требованиям, к ней предъявляемым.

Смерть Дюссардье является только фоном, на котором влачат свое существование главные герои. Это движение в неподвижности, толчея обыденной жизни, ничего не меняющая в своем бестолковом движении.

Флобер с удивительной последовательностью развивал то, что формулировал в своих юношеских письмах и выразил уже в первом романе. Описания, столь обильные у Бальзака, также не привлекали Флобера. Лишь в редких случаях он пользовался диалогом, который ввел в роман Вальтер Скотт. Флоберу казалось, что такими средствами трудно передать душевные тайны героя, непонятные ему самому.

Эмма размышляет о своей судьбе, о муже, о любовниках — и автор передает ее думы и переживания так, словно это она сама говорит о них в глубине своей души. Она никогда бы не рассказала об этом никому, не призналась бы и самой себе в том, что переживает такое странное и невыразимое, потому что есть в человеке какая-то стыдливость, которая не позволяет доверить своих чувств слову, даже сказанному наедине. Слова эти, произнесенные самой Эммой, показались бы слишком уж наивными и прямо нелепыми.

Но мы знаем, что она не говорит этого. Это ее ощущение, ее тоска, не оформленная в слове, не поддающаяся выражению. Художник выразил ее чувства, едва ею осознанные, в точных, отточенных, волнующих фразах. Конечно, ей самой таких слов не придумать, но трудно было бы лучше формулировать ощущения, которые приведут ее к адюльтеру и самоубийству. То же происходит и с Шарлем Бовари, который переживает свое счастье, словно человек, только что съевший за обедом трюфели: Уж не в коллеже ли, когда он сидел взаперти, в его высоких четырех стенах, и чувствовал себя одиноким среди товарищей, которые были и богаче и способнее его Но здесь нет ни того, ни другого.

Этих слов не произносит никто. Они передают не процесс размышления, не ход мысли, как могло бы показаться, а сумму впечатлений, которую носит с собой Шарль Бовари, след пережитого, лежащего грузом за пределами сознания, состояние духа, которое он не смог бы формулировать и даже четко осознать. Вероятно, ему казалось, что в такой передаче душевного состояния персонажей много субъективного, авторского, слишком откровенного и даже навязчивого.

Фредерик видит госпожу Арну — и Флобер описывает ее ногу, платье, свет, который ее озаряет. Фредерик собирается произнести речь в каком-то клубе — и Флобер описывает толпу людей, крики, нелепости, провозглашаемые с трибуны, нелепости, которые говорит сам Фредерик.

Он узнает, что госпожи Арну нет дома, и вслед за этим идут кадры парижского бульвара, группы людей на тротуарах, зеркала кафе, цвет лица проходящих женщин. И только после этого в нескольких кратких 20 словах — настроение Фредерика, наслаждающегося всем этим зрелищем только потому, что надеется через несколько дней увидеть госпожу Ар ну.

В таких обстоятельствах появление нового романа не могло привлечь к себе внимания широких кругов читателей. Десять лет роман не переиздавался, и только к году, после выхода в свет второго издания, он попал в поле внимания читателей и критиков.

Флобер вдруг оказался главой литературной школы, возникшей в е годы под влиянием Золя и называвшей себя натуралистической. Пожалуй, лучшую оценку роману дала Жорж Санд, во многом не соглашавшаяся с Флобером в эстетическом и политическом плане.

Я знаю, я вижу это. Она доказывает, что наше общественное состояние пришло к своему разложению и что его следует коренным образом изменить. Вот до чего довело нас нежелание смотреть правде в глаза!

Любовь к фальши и обману!

Зерна крупные, но с грибком, и более половины из них семя-плевелы. А мы пшеничку-то просушим, да и отделим плевела от зерен. - Нет! Всю пьяную пшеницу нужно уничтожить. Почему и когда неизвестно, но прицепилось к ним прозвище хоммеры. Слово это, конечно, ничего не объясняет, да и использовалось не только применительно к существам, о которых.

Шикарная Блондиночка Порно

– Когда будешь с ним рядом, попробуй сделать глубокий вдох, – посоветовал Джон, пытаясь шуткой замаскировать свое презрение к Роузу. – Ты услышишь запах алчности и страха. И вот, когда самая высокая вершина была покорена колесами машины без крыши – пошел крупный град, который сменился холодным дождем. Но я и мои попутчики выехали с побережья в.

Порно Член Не Влазит

Зерна крупные, но с грибком, и более половины из них семя-плевелы. А мы пшеничку-то просушим, да и отделим плевела от зерен. - Нет! Всю пьяную пшеницу нужно уничтожить. Почему и когда неизвестно, но прицепилось к ним прозвище хоммеры. Слово это, конечно, ничего не объясняет, да и использовалось не только применительно к существам, о которых.

Красивая Блондинка Долбится В Бритую Писю И Задний Проход

– Когда будешь с ним рядом, попробуй сделать глубокий вдох, – посоветовал Джон, пытаясь шуткой замаскировать свое презрение к Роузу. – Ты услышишь запах алчности и страха.

Молодая азиатка Рика Суши суши смотрела свой порно канал и мастурбировала на него смотреть

Пуля для тантриста. Экстремальный роман (fb2)

Крутит большие соски миленькой японки Куми Ташибаны

Патрацкая Наталья - Облакайдеры(2004, 2006, 2008)

Вечерний Анальный Секс - Смотреть Порно Онлайн

Русское Порно Анал Стоя

Оттрахал большим членов узкую попку

Секс С Красивой Брюнеткой Смотреть Бесплатно

Ебля В Три Дырки С Молодой Блондинкой Полностью Удалась

Порно Видео Много Огромных Членов

Брюнетка Располагается Между Двумя Парнями - Смотреть Порно Онлайн

Глубокое Анальное Желание Крутой Тёлочки

Было Странным То Что Голая Уонда Вошла В Комнату Одна, Но Когда Блондинка Достала Свой Дилдо, Все Вс

Заблуждения и правда об анальном сексе. Кому он доставляет удовольствие, и как добиться безопасности

Азиатка Поссорилась Со Своим Парнем, Потом Она Пошла К Своему Другу С Которым Занялась Порно Изменой

Трахает Брюнетку На Травке В Лесочке

Русское Анальное Видео Порно Бесплатно

Порно Видео Групповуха Жесткий Секс Анал

От Мощного Вибратора, Брюнетка Получила Оргазм Со Свкиртом Смотреть

Блондинка Добралась До Сладкого Члена - Смотреть Порно Онлайн

Брюнетка С Большой Жопой Трахнулась С Другом

Клевая блондинка трахается с парнем в классической порно игре Золотистые волосики

Латиночка С Большим Пирсингом В Пупке Обожала Большой Белый Член Дика И Его Внимательность К Женской

Хормвард (Август) / Проза.ру

Розовая азиатка не боится здорового хуя - смотреть порно онлайн

Девочки Учатся Сосать Член

Брюнетка Алексис Трахается С Длинноволосым Парнем

Зрелая пухлая блондинка соскучилась по хую

Горячее порно:

Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П
Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П
Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П
Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П

Напишите отзыв

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Faek 26.06.2019
Порно Садо Торрент
Grojin 01.08.2019
Порно Видео Любительское Лесби
Vuhn 03.07.2019
Лена Хиди Откровенных Сценах
Kajilkis 17.03.2019
Порно С Накачеными Девушками
Kakus 25.08.2019
Перевязал Клитор Ниткой
Meztijar 28.02.2019
Ебля Старых Людей
Aralkis 28.04.2019
Голая Малахова
Daizahn 11.03.2019
Смотреть Онлайн Порно Соблазнила
Kigagore 26.02.2019
Посмотреть Русское Порно Онлайн Бесплатно
Nenris 27.04.2019
Порно Без Смсм И Регистрации
Девушки Шалили И Развлекались, Но Когда Брюнетка Вытащила С Сумочки Фиолетовый Фаллос, Развлечения П

protosip.ru